В каждой работе у Леонтия Озерникова есть действующие часы или часовые механизмы. Даже на рекламной вывеске «Музея Бессонницы» рядом с портретом автора установлены часы, которые ходят. Сама же выставка этого необычного музея уже успела побывать в разных странах мира.

Создатель уникального «Музея Бессонницы» Леонтий Озерников делится в своем интервью об ощущении Времени и о том, как он страх бездны превратил в искусство и почему музей лишился сна

.

 

- Откуда появилась любовь к часам?

-- Это любовь к жизни. Есть приборы, которые меряют вес, давление, скорость, кучу цифр, которые обозначают что-то материальное. А время – это настолько неуловимая вещь! И я к тому, что мы смертны. Надо порадоваться земной жизни, всему, что мы получаем и построить веру, что и без тела наша душа может быть тоже жива, востребована, чиста, полезна Вселенной. Быть во времени – это быть в сотворчестве и уважении к Творцу. А земная жизнь – это испытательный срок, когда нужно прожить земную жизнь под тиканье часов и постараться стать лучше.
У меня с детства были очень обострённые чувства, потому что посещали ужасы смерти. У меня появилось желание нарисовать вот эту бездну небытия.

- А что это за бездна?

-- Это бесконечное движение без движения, без дна. Это время-небытие , на грани сна и яви. Это пугающее чувство перехода появлялось раз в неделю, в месяц, год, - чувство какого-то бесконечного падения в никуда. И этот пронизывающий ужас был только поводом повернуться к лицом ко времени. Пугает же не сама встреча со Временем, а неизвестность, которая стоит за этим. Мы мало про неё знаем.

- А почему точкой отсчёта является именно полночь в ваших работах?

-- Я для себя опредилил двенадцать как вселенский ритм. Некий Рубикон между жизнью и смертью. Похоже на незримую границу, где одно состояние заканчивается и начинается другое.

- А что для вас есть время или субстанция «Время»?

-- Время – это не mc2. Скажем, сам Альберт Эйнштейн утверждал, что его формула тоже относительна. Время – это самое ценное, что есть, это не материя. Потому что эта вечность изначальная, было создано из чего? Из слова, помните - «вначале было слово». То есть вне времени был замысел, то есть, пока не затикали часы, была идея создать мир у Бога. Наш мир – это когда одно пожирает другое: листик ест муравей, муравья ест птичка, птичку ест. Человек же съедает всё, человек – часть пищевой цепи. Но, главное, что он дал человеку – это наш разум. И разум позволяет нам понять не только красоту мира, но и быть осознанным.

- Художник может останавливать время?

-- Да, в лучших состояниях – безусловно. Наверное, как дети, которые, высунув язычок, могут рисовать и забывать, для этого они погружаются в другое время. И оно начинает течь ускоренно, замедленно, вспять.

_- А какое состояние вас побуждает творить? Можете описать это состояние? _

-- Знаете, об этом не задумывался. Но вот даётся этот окаянный дар быть художником, скромным, великим, гениальным – неважно. Гений – это есть проводник небесный. Это не чемпионское состояние личности: «Я один!», это не ты один – через тебя проводит гений творца. И вот это сотворчество с богом – это, видимо, самое потрясающее состояние. Господь позволил человеку быть не только разумным, но и иррациональным гражданином, не только частичкой вот этой социальной машины, но и творцом того, что не востребовано практически. Моделировать высший смысл – не математический, не логичный, а чувственный, через образы музыкальные, литературные, поэтические, изобразительные, пластические. Настоящее искусство до конца не вербально. Нельзя пересказать, допустим, того же Баха, и не нужно! Есть картины, которые можно объяснять, но до конца невозможно, то есть объяснение подталкивает к тому, чтобы зритель открыл душу по отношению к тому, что он видит или слышит. Но он невольно или вольно, интуитивно дорисовывает, додумывает, корректирует то, что он получает. В этом тоже, по-моему, самый великий дар, который человек получил – быть не только живым, но быть сотворцом Господа Бога в познании и отражении Вселенной.

- В чем измеряется сила жизни или жизненный успех?

-- Это, когда то что ты делаешь, приносит великое счастье, но это и великое испытание. Великое счастье в том, что бывает самозабвенность, это когда ты забываешь обо всём: о возрасте, о весе, о стране, о деньгах – ты просто создаешь. Это величайшее счастье и величайшая беда, потому что преследуют постоянно сомнения: «Я закончил, не закончил? Хорошо ли, плохо? Нужно, не нужно? То ли я сделал, что мог?» Это вечные вопросы, которые мучили даже и гениальных художников, гениально признанных, которые запечатлели человеческие способности и в мемуарах описывают это состояние. Закончилось произведение, не закончилось? Ты в восторге, сомнениях, отчаянии? Муки радости, когда у тебя от взлёта до падения вообще доли секунды. Вот ты любуешься своим произведением: «Ах, я сукин сын! Ах, какой я гений!» Через секунду: «Ай!» – и готов всё сжечь или бросить в огонь, или швырнуть в чернила своё произведение, и так далее. Вот эти вибрации – муки и радости творчества. Но ведь и опять же это то, что было и есть в мире и будет навсегда.
Я открываю свою пыльную мастерскую – и меня пронизывает, как молния, удар: «Я самый счастливый человек в мире!» Почему? Потому что там моя любовь, мой проект, который, может, никому не нужен в этом мире, но меня он зовёт. Вот этот зов, да, вечный зов куда-то, в эту какую-то пустоту, где есть вот эта самая модель великого счастья. И в театре бывает такое, когда видно, что актёр так выкладывается, что его нет, он в этой роли, он в этом мире. Аплодисменты. Он выходит уже весь бледный, он отдал душу своему объекту, своему произведению, перешёл.